Андрей Дорошенко
Где-то не здесь
(повесть)
Вместо предисловия


«Стоял прекрасный весенний день...». Этими словами я начал свой рассказ. А немного погодя понял, что так рассказы не начинают. Это стиль школьного сочинения. «Усталые, но довольные мы возвращались домой». Или «Солнце еще золотило верхушки деревьев, когда...». Настоящий рассказ должен начинаться неожиданно и динамично. «Обнажив клыки с капающей с них бледно-розовой пеной, я впился в трепещущую, пахнущую жизнью плоть».
Но переписывать начало я не стал. А дело вот в чем.
Есть одно зрелище, которое могу видеть только я. И, слава Богу!
Мне одному выпало на долю смотреть, как просыпается во мне математик. Происходит это всегда внезапно спонтанно и яростно.
Читаю я, к примеру, книжку. Хорошую книжку всем известных авторов. И стоит мне дойти до строк: «…он открыл, что звуковые волны в атмосфере не затухают полностью, а движутся с постоянной амплитудой и частотой, приближающимися к нулю…», и тут же, как черт из коробочки — бац!
— Нет, как они только до такого додумались!
— Ну, они же это…, — начинаю мямлить я.
— Что «это»? Непрофессионалы, хочешь сказать? — поскольку математик живет во мне, ему не составляет труда читать мои мысли.
— Ну, да, — покорно соглашаюсь я.
— Так нечего соваться туда, где ничего не смыслишь! — в голосе математика звенит сталь Глеба Жеглова.
— Нет, ты объясни мне, — стучит словами математик, — как это константа может куда-то стремиться?! Даже не к нулю, а вообще куда-нибудь?!
— Не стремиться, а приближаться, — машинально поправляю я, и ужасаюсь своей беспечности.
— Вот-вот! — ликует математик. — Хоть бы терминологию выучили! В учебнике за седьмой класс. Теперь я понимаю, почему эта штука называется фантастикой! Не понимаю только, почему научной.
Математик долго еще орет что-то о непрофессионализме, о том, что «каждый идиот лезет со своими суждениями, а сам за всю свою жизнь ни одной леммы не доказал», о том, что «чья бы корова мычала, а их бы не хрюкала» и т.д. и т.п.
Я пытаюсь не слушать его и углубиться в книгу. Наконец, математик замолкает, видимо заснув где-то в отдаленном закоулке сознания. Облегченно вздохнув, я листаю страницы.
— Здорово! — математик или не спал, или его выводит из состояния дремоты любая формула, любой термин, и даже цифра. — Объясни-ка мне, может, я чего-нибудь не понимаю.
Это никак не сомнение в его безукоризненной логике, просто огромная доза сарказма.
— Объясни-ка мне, как это студентам могут демонстрировать модель четырехмерного куба, если он че-ты-рех-мер-ный! — отчетливо отрубая слог от слога, кипит математик.
У меня уже нет никаких сил спорить, и я устало отмахиваюсь рукой. Видно, этот беспомощный жест сумел как-то разжалобить беспощадного монстра, и он снизошел до того, что стал объяснять мне как маленькому.
— Нельзя создать четырехмерный объект. Ни в эскизе, ни в модели. Если что и можно создать, так это модели трехмерных проекций исследуемого объекта, в данном случае —гиперкуба.
— Четырех проекций, — после секундной паузы добавляет он.
При этом ведет он себя настолько нагло, будто это я — дитя несмышленое, а не он — часть моего сознания. Будто я могу не знать чего-либо из его гигантского архива сверхточной информации.
И хорошо бы, если бы его наскоки ограничивались специальной и фантастической литературой.
— Как это он сумел окинуть взглядом и синяк под глазом, и сбитые костяшки пальцев! — кричит он.
— А что такого? — изумляюсь я.
—Да вот же, две страницы назад, сказано было, что руки были заложены за спину!
Математик ничего не хочет знать об искусстве. Единственное, что его заботит — логика.
«В ее сердце запылало…».
— А ему откуда знать?!
«В моих глазах засветилось…»
— Он что в это время в зеркало смотрелся?!

И вот, когда я совсем было решил исправить начало, вновь неведомо откуда выскочил математик и заявил: «Ну что ты с этим сделаешь?!».
Я понял его. Действительно, что же я могу поделать, если и в самом деле стоял прекрасный весенний день.
Глава 1


Стоял прекрасный весенний день, когда среди затянувшейся середины весны солнце вдруг начинает греть совсем по-летнему. Обрадованные горожане скидывают опостылевшие пальто и даже пиджаки и высыпают на улицы в одних рубашках. А у меня сегодня прекрасный повод прогуляться. Сегодня я сдал зачет.
Есть такие преподаватели, у которых зачет, обычный зачет, даже не дифференцированный, сдать труднее, чем экзамен по какому-нибудь особо сложному предмету. О таких преподавателях из поколения в поколение студентов передаются легенды. О двенадцатичасовых пытках вопросами, итог которых поражает своим однообразием: «Зайдите в следующий раз». О горемыках студентах, сдававших зачет восемнадцать раз, затем сбившихся со счета. О среднестатистическом числе попыток, равном десяти. И о рекордсменах, которым посчастливилось сдать зачет с седьмого раза. Сегодня день особенный. День, который, несомненно, войдет в анналы истории. Сегодня я сдал зачет грозе факультета — Алле Кондратьевне, более известной как А.К. Той самой, которая и курс сжимает, чтобы начать принимать зачеты в начале мая. Той самой А.К., о которой умудренные опытом, чуть-чуть вальяжные дипломники каждый раз немного сочувственно, немного ехидно интересуются у наивных, вечно оглядывающихся первокурсников: «Как тебе А.К.?»
Сегодня А.К. приняла у меня зачет. С первого раза!
Тотчас же стихийно состоявшееся собрание комнаты приговорило меня незамедлительно отметить этот случай. Что ж, отметить – так отметить. Тем более что «сокамерники» — так у нас называли соседей по комнате, выразили готовность поддержать меня материально. У них ведь тоже событие — первый заход на А.К. «Боевое крещение», — как шутят те же дипломники.
Путь наш лежал в ближайший ресторан «Осень» и проходил через городской сад, называемый в народе не иначе как огородом. Естественно, мы не собирались отмечать столь знаменательное событие в ресторане. Для этого мы были недостаточно богаты. Более того, мы относились к категории людей, к которым даже в благословенные времена всеобщего равенства намертво прилип эпитет «бедные». Бедные студенты. Так что поход в ресторан имел одну единственную цель — приобрести бутылку водки. Правда, такая бутылка стоила в три целых, триста пятнадцать тысячных (давно вычислено специалистами по этому вопросу) раз дороже, чем идентичный товар, приобретенный в магазине, но что делать, если вероятность наличия данного товара в магазине равна ноль, запятая, ноль, а дальше никто не подсчитывал. Огород радовал глаз. Чуть позже здесь закрутятся карусели, завзревывают на эстраде простуженные гармошки и народу будет невпроворот. А сейчас — тишина, и деревья будто присели, готовясь к зеленому взрыву.
На тихой аллейке стройная блондинка читает толстую исписанную тетрадь. Блаженны конспект имеющие!
— Сударыня, не осчастливите ли Вы нас своим присутствием во время совместного распития спиртных напитков? — Володька просто не может пройти мимо.
— У меня зачет завтра, — улыбнулась девушка, оторвавшись от конспекта.
— Ты что? — шипит Петро. — Мы водку собрались пить, или что?
— Нет, — восхищенно произносит Вовка, — ты только посмотри! Ни каких тебе «пошел вон, нахал», ни каких...
— Сексуальный гангстер! — обрывает Петро Володьку.
— Неужели вы не восхищены, джентльмены, как мы все тактично, красиво, с улыбкой были посланы.
— Ну, положим, послан был только ты, и мне совершенно непонятно, почему ты до сих пор находишься здесь! — Петро повернулся ко мне. — Нет, Андрюха, скажи, чем это ты А.К. покорил? — продолжил он прерванный разговор.
Подобными вопросами меня донимают всюду. И чувствую я, не скоро успокоятся. Я и сам понимаю, что тут какая-то мистика. Конечно, предмет я знаю прилично. Без этого мне бы не сдать. Только знания предмета для А.К. недостаточно, такой уж она человек. Не может она никого отпустить не помучив. Так что Петро, видимо, недалек от истины. Приглянулся я чем-то А.К. А чем? Вот ей-богу понятия не имею.
Слева от аллеи белеет летний кинотеатр. Точнее, то, что от него осталось. Еще год назад здесь действительно крутили кино. Кинотеатр назывался летним, и в действительности являлся таковым, поскольку представлял собой большой сарай из беленых досок и в другое время года просмотр в нем фильмов превратился бы в массовое ритуальное самоубийство. Теперь сарай разобрали, по причине ветхости, и оказалось, что часть кинотеатра — билетные кассы и кинобудка над ними, выстроены из кирпича. Теперь эта белая башня одиноко возвышается среди кустов. И, надо полагать, еще долго так простоит, вызывая недоумение потомков. Как сейчас у нас вызывают недоумение центральные ворота в огород.
Я не успел подумать о массивном, с претензией на величественность, сооружении, которое представляют собой ворота. Нелепость их в том, что такие врата подразумевают и забор соответствующий. А вот забор, если он когда-то и существовал, помнят только старики. В общем, ворота в чистом поле смотрелись бы естественнее. Ленивый ход моих мыслей прервал тихий оклик. 
— Андрюша!            
— Ну, Андрюха, и тут тебя бабы нашли, — засмеялся Володька, хлопнув меня по плечу, — А.К. вскружил голову, по парку спокойно пройти не может, а всё скромным прикидывается!
— Это не меня, — ответил я, — мало ли тут Андреев может ходить.
— Андрюша, ну иди сюда! — снова послышалось из кустов за кинотеатром.
— Иди‑иди, — засмеялся Володька, — похоже, ты девочке со скамейки больше всех приглянулся. Утром не греми сильно.
— Вообще‑то я не был ей представлен, — вполне резонно заметил я, но все‑таки пошел на голос, недоумевая, кто бы это мог быть.
Мужики потопали дальше, на ходу прикидывая свои финансовые возможности.
На лавочке напротив двери в бывший кинотеатр сидела молодая пара с коляской. Предметом их давнего и, судя по всему, бесконечного спора, был вопрос: кто должен подходить к ребенку в различных житейских ситуациях. На меня они не обратили ни малейшего внимания, — слишком увлечены были спором.
— Прошлый раз ты говорила, что если один к урокам готовится, — басил молодой человек, то другой с ребенком сидит. Сама же говорила учеба — это святое.
— Ну, ты сравнил! — пищала дамочка голоском как у синицы. — У тебя какие-то лабы по сопромату какому-то, а я к семинару готовилась. По философии, между прочим! Надо же понимать разницу!
Я понял, что разница огромная и, бросив через дверной проем будки взгляд на полукруглое окошечко с надписью «касса» и дверь некогда ведущую в кинотеатр, а теперь болтающуюся на одной петле, упершись краем в землю, подошел к кустам, откуда доносился голос. Из кустов, раздвинув ветки, показалась огромная морда. Треугольные уши, круглые глаза с вертикальными щелками зрачков, торчащие где‑то на полметра усы...
Я стоял в полном оцепенении. Морда была прямо на уровне моего лица. Её можно было принять за тигриную, если бы она была разрисована полосками. Только таких больших тигров не бывает.
Есть случаи, когда за тебя все решает импульс. Когда мысль еще не успела сформироваться, даже не успела мелькнуть, когда ты делаешь что‑либо, даже не понимая, что ты делаешь. Я шагнул вперед, и, обняв животное за шею, уткнулся лицом в его мягкую пушистую шерсть. Несколько секунд я молчал, прижимаясь к мохнатой груди животного. Рукой я, едва дотягиваясь, чесал пальцами за ухом огромного животного. Матерый зверь терся об мою щеку головой, если можно так сказать, учитывая, что его голова была больше моей. Хищник странно, на двух нотах рычал, не разжимая рта. Почему‑то это рычание было приятным. Все так же, обнимая зверя за шею, я вместе с ним шагнул в заросли. Чувство полной безопасности, которое бывает только в детстве, висело в воздухе. Мы взошли на пригорок, и перед нами распахнулась огромная поляна. На секунду потемнело, потом опять засветило солнышко, а тень от облака понеслась по желтой прошлогодней траве. Я машинально следил за тенью, когда она, плавно описав полукруг, двинулась назад, в нашу сторону. Удивленный столь необычным ветром наверху, я поднял глаза на тучку. Тучка стремительно снижалась. Три змеиные шеи выгнулись и готовы были резко распрямиться. Я оторопело смотрел, не понимая совсем ничего. И когда все три головы рванулись ко мне, мой четвероногий спутник бросился им навстречу и, пристав на задние лапы, передними нанес два сокрушительных удара по средней башке. «Белая молния» — мелькнуло у меня, хотя «молния» на самом деле была трехцветной. Я все так же обалдело смотрел, как отлетела в сторону голова, как кровь ударившая из шеи, словно струя из брандспойта — безголовая шея даже билась, как пожарный шланг под напором воды, когда его никто не держит! — заливает моего спасителя, как чудовище, взвыв оставшимися двумя головами от боли, подалось назад, махая кожистыми, как у летучей мыши, крыльями. Я даже автоматически отметил, что крыльями оно машет бесшумно, хотя поднимает изрядный ветер. И когда страшилище сделало второй рывок, на этот раз в сторону моего любимого зверя, ослепшего от крови, я заорал и метнулся наперерез. Я все еще не понимал, что происходит, не понимал и что делаю. Помню только жесткую как бревно шкуру и пустоту под ногами.
This site was made on Tilda — a website builder that helps to create a website without any code
Create a website